Каждый год - Новый Год! Вот теперь - придет 2026

[Синильга]

Рассказ.

Предисловие:

У меня сломался Андроид (и очень неплохой)и пока его чинили, я пользовалась кнопочым телефоном. Но это было слишком громко сказано! До Нокии я не докатилась, но тот что был, был не далеко. И я...я с ним не справилась!!! Это был полный писец! Это были у меня такие психи, что я его чуть об стенку не расколотила! Все равно, не справилась! Кула мне до такого крутого телефона!?
Короче, написать рассказ в этом направлении, оказалось проще!

Спойлер: Ошибка 2034

ОШИБКА 2043
(мистический рассказ)

Часть первая:
Лаборатория «Квантового скачка» пахла озоном, горячим пластиком и страхом. Запах застарелой пыли, смешанный с едким дымком от перегретых компонентов, душил. Предпоследний щиток на главном сервере треснул с противным хрустом, и из-под него потянулся тонкий усик дыма.
Алиса, главный инженер проекта «Хронос», шарахнулась от панели, её пальцы, привыкшие к шелковисто-гладким поверхностям голографических интерфейсов, обожгло статикой и прикосновением к грубому, шершавому металлу древней электроники.
— Он не слушается! — выдохнула она, отряхивая ладони и с ужасом глядя на дымящийся блок управления. — Это не логика, это хаос! Какие-то реле, транзисторы, целая паутина проводов… У них тут даже Wi-Fi нет! Как они вообще подключались к сети? По кабелю?
Рядом, прислонившись к стене из грубых бетонных блоков, чьи поверхности были изъедены временем и влагой, стоял Марк. Тот самый Марк, который в 2043-м году взламывал банковские нейросети, за три минуты, просто, думая об этом. Сейчас он смотрел на предмет в своей руке с таким недоумением, будто это был артефакт внеземной цивилизации, найденный где-то на Марсе.
— Я… я не могу, — тихо сказал он, его обычно спокойный голос дрожал. — Я не могу отправить сообщение.
В его руке лежал «Нокиа 3310». Тот самый, легендарный. Батарея, по словам местного сисадмина, в засаленном, пропахшем табаком халате: держалась неделю. На светло-зеленом монохромном экране угасала надпись «Сообщение не отправлено». Для Марка это был не телефон, а устройство для пыток. Он пытался прокрутить страницу вверх, но палец скользил по жесткой резине кнопок, не встречая привычного тактильного отклика.
Часть вторая:
— Что с ним? — Алиса подошла к нему, отводя глаза от злополучного сервера, который, казалось, насмешливо мигал красными индикаторами.
— Я пытаюсь написать Ане, предупредить ее, — Марк снова ткнул в клавиши, пытаясь вызвать виртуальную клавиатуру, но ничего не происходило. — Но тут… тут эти кнопки. На каждой по три-четыре буквы! Чтобы написать «где ты», мне нужно нажать «4» два раза для «Г», потом «3» три раза для «Д»… Я уже двадцать минут бьюсь над словом «встреча»! Я не найду, на какой кнопке «Ч»! А ещё, куда тут файлы прикреплять? Я не могу отправить карту!
Он ткнул пальцем в резиновую клавишу с цифрой «9». Раздался короткий писк, похожий на звук умирающей компьютерной мыши. На зеленоватом экране появилась какая-то абракадабра из букв, не имеющая никакого отношения к «Ч».
— А эта штука… Т9… — Алиса, подойдя ближе, попыталась помочь. Она вспомнила что-то из архивов по истории информатики. — Она же должна угадывать слова.
— Она угадывает не то! — Марк почти плакал. — Я хочу написать «переночевать», а она предлагает «переодеться»! Или «первоцветов»! Как это вообще работает? Где машинное обучение? Где здесь адаптивный предсказательный ввод, который читает мои мысли?! Я хочу стереть слово, а оно стирает только одну букву!
Он с такой силой нажал на кнопку сброса, что казалось, телефон треснет. Но «Нокиа» даже не дрогнул, оставаясь невозмутимым куском пластика и кремния, пережившим десятилетия.
Часть третья:
В этот момент дверь в подвал, ведущая к запасному выходу, отворилась со скрипом старых петель, и на пороге появилась Аня. Их специалист по квантовой запутанности и эстетике виртуальных миров. Её обычно яркое, живое лицо было бледным, а в руках она сжимала другой артефакт прошлого — цифровой фотоаппарат-«мыльницу», который выглядел до смешного громоздким. На его корпусе поблескивали царапины, а небольшой объектив казался тусклым.
— Ребята… — её голос был пуст и безжизнен. — Я не могу сделать фото. Этого… этого сервера. Для отчета.
— В чем проблема? — с надеждой взглянула на неё Алиса. — Наведи и нажми кнопку. Всё же просто.
Часть четвертая:
Аня бросила взгляд на панель управления, потом на фотоаппарат.
- Он все время пищит! Красным глазком! Говорит, «недостаточно освещения»! Я тыкала в меню, там какие-то «ночной режим», «вспышка»… Я включила вспышку, и он ослепил меня! А на маленьком экране ничего не видно! В наше время камера сама склеивала панораму в темноте с шести диапазонной стабилизацией и автоматически корректировала ISO! А это… это кусок пластика с дырочкой, который жрёт пальчиковые батарейки и издаёт эти ужасные звуки!
Она швырнула фотоаппарат на старый, обшарпанный, диван, покрытый выцветшим пледом. Он отскочил с глухим стуком, едва не сбросив на пол пыльную стопку журналов «Радио». Воцарилась тяжелая тишина, прерываемая лишь равномерным гулом древнего вентилятора в глубине серверной. Трое лучших умов своего поколения, людей, которые общались с искусственным интеллектом на «ты», проектировали сити-фермы на орбите и перемещались сквозь пространство-время, были повержены. Повержены технологиями, которые их деды считали вершком совершенства.
Часть пятая
Марк снова поднял телефон. Он смотрел на него уже не как на врага, а как на загадку, на слепок другого мышления. На что-то, что требовало от человека совершенно иных навыков.
— Постойте, — сказал он тихо, и его голос звучал задумчивее, чем прежде. — Они же как-то жили. Они общались, договаривались, любили, назначали встречи… с помощью этого. Без нейросетей, подсказывающих ответ. Без мгновенной отправки гигабайтов данных. Каждый символ был труден для достижения, каждое слово нужно было *выбивать*. Это было нечто *особенное*.
Он медленно, с невероятным усилием воли, начал снова набирать сообщение. Один символ. Пауза. Второй. Еще пауза. Он не просто печатал, он вдумывался в каждую букву, в каждое нажатие. Чувствовал сопротивление резиновой кнопки под пальцем.
Алиса подошла к серверу. Она перестала искать привычный голографический интерфейс или голосовое управление. Она начала смотреть на него как на механизм. Провода, платы, пайки — каждое звено этого механизма требовало внимания. Ей захотелось прикоснуться к этим платам, проследить ход каждого проводка.
— Знаете, — сказала она, обводя взглядом свое новое, допотопное царство, — а ведь они были круче нас. Они не пользовались технологией, словно она была продолжением их разума. Они ей управляли . Потому что понимали её. До винтика. До последнего байта. Они строили её сами.
Аня с горькой, но уже осмысленной улыбкой подняла фотоаппарат.
— Ладно. Пойду, почитаю к нему инструкцию. — Она потянула с полки старую, запыленную книгу в твердой обложке. — На бумаге. Кажется, тут есть раздел про экспозицию и ручную фокусировку. Может быть, даже найду, как эти батарейки менять.
Марк, сосредоточенно прищурившись, наконец ,отправил сообщение. Зеленый экран мигнул: «Сообщение отправлено». Это заняло почти десять минут, но ощущение от завершенного действия было несравнимо с привычным мгновенным «ок» от нейросети. Он ждал. Без привычных индикаторов «действие завершено» или «прочитано», без заветных трех точек, сигнализирующих о наборе ответа. Была только тишина, и надежда, что где-то там, на другом конце города, в таком же, допотопном, устройстве, прозвенит тот же простой сигнал, и кто-то так же медленно, по кнопкам, начнет набирать ответ.
Алиса, вооружившись огромным, старомодным паяльником и лупой, корпела над микросхемой. Мелкие детали, словно бусинки, требовали невероятной точности и неподвижности руки. Её мозг, привыкший к трехмерному моделированию и роботизированным манипуляторам, сейчас боролся с примитивной физикой и химией припоя. Но в этой борьбе просыпался азарт, давно забытый, почти первобытный.
Часть шестая:
Внезапно раздался треск. Не тот неприятный треск перегорающей электроники, что они слышали от сервера, а короткий, отчетливый, мелодичный *треск* из кармана Марка. Его сердце пропустило удар. Он медленно вытащил «Нокиа». На зеленом экране
мигала, словно привет из другого измерения, надпись: «Входящее сообщение».
— Это… это невозможно, — прошептал Марк, его пальцы дрожали, когда он нажимал на кнопку «Читать». Каждое нажатие было тяжелым, словно открывал сейф с вековой тайной.
Сообщение состояло из двух слов, набранных, очевидно, с таким же трудом, как и его собственное: «ЖДУ». И ниже, маленьким, еле различимым шрифтом, дата и время: «14.07.2003, 16:35».
— Две тысячи двадцать третий… — Марк поднял взгляд на Алису и Аню. — Мы же в две тысячи сорок третьем.
Алиса, отложив паяльник, подошла. Она тоже увидела дату.
— Значит… это не просто сбой. «Ошибка 2043»… Она перенесла нас. Или, по крайней мере, наши средства связи. На двадцать лет назад?
Аня, которая только что нашла в инструкции к фотоаппарату раздел про «проявку пленки», опустила книгу. Её глаза, еще недавно наполненные слезами раздражения, теперь смотрели с новой, более глубокой тревожностью.
— А что, если это не просто перенесло ? — произнесла она, её голос был едва слышен. — Что, если наша попытка вмешаться в пространство-время… не просто сломала наши нейроинтерфейсы, но и стерла нашу собственную, временную линию? Что,
если мы… мы единственные, кто помнит 2043 год? И мы пытаемся общаться с людьми, которые даже не знают, что мы существуем в их будущем?
Над древним сервером вновь замигали красные индикаторы, на этот раз с какой-то новой, более зловещей синхронностью, словно вторя биению их собственных сердец. Вентилятор загудел чуть громче. И в этом гуле, в потрескивании проводов, трое гениев будущего начали слышать не просто шум старой техники, а шепот самого времени.
Алиса вновь вернулась к микросхеме. Она взглянула на древние, припаянные элементы.
— Тогда, — сказала она, её голос звучал решительнее, — нам нужно понять, как это работает. До винтика. До последнего байта. Потому что, возможно, только так мы сможем вернуться. Или… построить наше будущее заново. Вручную.
Марк поднес «Нокиа» к уху. В нем не было динамика для связи с будущим, но он прислушивался к тишине, к далекому эху чужого, или быть может, своего, прошлого. Он знал, что это только начало. Начало их нового, древнего пути.
Часть седьмая:
Первая волна шока и экзистенциального ужаса уступила место холодной, прагматичной необходимости. Если это действительно 2023 год, и кто-то там *ждет*, это был единственный живой контакт.
— Нужно ответить, — выдавил Марк, его лицо было напряжено от умственного усилия. — Кто это может быть? Может, кто-то из нашей команды… до того, как они исчезли?
— Неважно кто, — оборвала его Алиса. — Важно, что это канал. Единственный, который у нас есть.
Марк вновь взял телефон. Его пальцы, привыкшие к мгновенным нейроинтерфейсам, казались непослушными, чужими. Он не мог понять логику кнопочного ввода, словно его учили совершенно другому языку. «Как написать ‘КТО ТЫ’ быстрее, чем за полчаса?» — промелькнуло в его мыслях.
— Я… я не знаю, как, — почти простонал он. — Я забыл, как это делать. Как строить слова из этих разрозненных символов.
Аня, отложив инструкцию, подошла к нему. В её глазах уже не было слез, только жесткая концентрация.
— Дай-ка, — она осторожно взяла «Нокиа». — «К» — это «5», один раз. «Т» — «8», один раз. «О» — «6», три раза. Или «6» один раз, если Т9 сработает. А «Ы»… «9» три раза. Или «9» два раза, если «Ь». А если…
Она на минуту зависла, перебирая в голове логику, давно забытую и неактуальную. Потом, словно вспомнив давно разученный стих, начала тыкать в кнопки. Медленно. С огромной осторожностью. П-и-и-п. П-и-и-п. П-и-и-п... На экране медленно вырисовывалось: «К Т О ?»
— Отправить? — спросила она.
Марк кивнул. Сообщение ушло в тишину. В эту же тишину, только двадцатью годами раньше.
Часть восьмая:
Пока Марк и Аня боролись с «Нокиа», Алиса углубилась в изучение главного сервера. Запах гари усиливался, но она игнорировала его. Прикосновение к холодному металлу, к шероховатым краям старых плат, вызывало странное ощущение. Это было не отвращение, а почти благоговение. Эти схемы, эти провода – они были началом всего, что они знали. Это была их цифровая родословная.
Под слоем пыли она нашла несколько распечатанных схем и пожелтевшие листы бумаги, прикрепленные к корпусу. Выцветшая надпись сверху гласила: «Проект «Хронос»: Экспериментальный генератор сингулярности». А ниже, карандашом, небрежная пометка: «БЕЗ ПРЯМОГО ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ СО СТРУКТУРОЙ ВРЕМЕНИ!»
— Сингулярность? — прошептала Алиса, расшифровывая слова, которые в их времени казались примитивной научной фантастикой. — Но мы же работали над «Квантовым скачком»! Мы не…
Она вдруг осознала. «Ошибка 2043». Это была не просто техническая неисправность их оборудования. Это было, возможно, следствие, их собственных экспериментов. Если их квантовый скачок был связан с этой древней технологией, что, если она послужила якорем, который вырвал их из привычной реальности? Или, что еще хуже, исказил ее до неузнаваемости?
— Аня! Марк! — позвала она, ее голос был напряжен. — Мы, кажется, нашли причину нашей… катастрофы. И она здесь. В этих проводах.
Часть девятая:
Трое собрались у сервера. Аня держала свой фотоаппарат, Марк — «Нокиа». Алиса развернула пожелтевшие схемы. На них были изображены компоненты, настолько древние, что она не сразу узнала их назначение.
— Этот «генератор сингулярности»… он должен был быть просто теоретическим, — объясняла Алиса, водя пальцем по линиям схемы. — Или, по крайней мере, его прототип был полностью на основе нейросетей, контролируемых ИИ. Здесь же… здесь всё на аналоговых реле. Это какой-то ранний, опасный прототип. Кто-то пытался построить машину времени буквально на коленке.
Вдруг Марк вздрогнул. Его «Нокиа» снова пискнул. На экране появилась надпись: «К Т О Э Т О?».Ответ - идентичный их вопросу.
Все трое застыли. Вопрос, который они только что отправили в прошлое, вернулся к ним. В ту же секунду.
— Это… эхо? — прошептала Аня, её глаза расширились. — Нас слышит… наше собственное прошлое? Или оно слышит нас?
Марк медленно набрал: «МЫ ИЗ БУДУЩЕГО». Каждый символ казался невыносимо тяжелым.
Надпись «Сообщение отправлено» горела на экране всего секунду. Потом экран потемнел, а сам телефон издал тихий, предсмертный хрип, словно последний вздох. Батарея села. Окончательно.
Часть десятая
Тишина. Тяжелая, давящая тишина. Внезапно из глубины серверной раздался звук. Не гул вентилятора, не треск плат. Это был тонкий, высокий звон , похожий на струну, натянутую до предела, которая вот-вот порвется. Звон усиливался, перерастая в протяжный гул. Красные индикаторы на сервере начали мигать еще быстрее, превращаясь в пульсирующие пятна света.
— Что это? — Аня сжала фотоаппарат так крепко, что её костяшки побелели.
— Генератор… он включается, — прошептала Алиса, её взгляд был прикован к старым схемам. — Кто-то… или что-то… запустило его. И, кажется, он отвечает на наши попытки связи.
Звон стал невыносимым, пронизывающим до костей. Озон в воздухе сгустился, почти обжигая легкие. Древний подвал задрожал. С потолка посыпалась пыль, а с полок загрохотали старые радиодетали.
— Бежим! — крикнул Марк, но его голос утонул в нарастающем гуле.
Они не могли пошевелиться. Взгляд каждого был прикован к мерцающему серверу, который теперь светился не только красными, но и таинственными синими огнями. Провода, словно вены, начали подрагивать.
На стене, прямо над древним оборудованием, стали проявляться силуэты. Сначала едва заметные, как тени, отбрасываемые несуществующим светом. Затем они стали яснее: фигуры, движущиеся в полупрозрачном танце. Мужчины и женщины в лабораторных халатах, их лица были размыты, но их движения казались осмысленными, почти ритуальными. Они что-то делали, что-то строили, манипулируя тем же оборудованием, что было перед глазами Алисы.
— Это… призраки, — прошептала Аня, но это были не обычные призраки. Они были живыми тенями из прошлого, запертыми в этом временном разломе. Они двигались, их руки проникали в компоненты, которых сейчас не было, достраивая или разбирая невидимые части.
Гул достиг своего пика, и мир вокруг них превратился в размытое пятно. Последнее, что они увидели, прежде чем темнота поглотила их, был один из силуэтов, повернувшийся к ним. Его размытое лицо, казалось, смотрело прямо на них, а его полупрозрачная рука указывала на тот самый главный сервер. И на этой руке мелькнуло… старое, сломанное обручальное кольцо.
Они были не просто в прошлом. Они были внутри прошлого.
Часть одиннадцатая

Продолжение

 

[Синильга]

Спойлер: Ошибка 2034. Продолжение

- Надо выйти… — Мы должны выйти, — решительно произнесла Алиса, откладывая паяльник. Её лицо было бледным. — Мы должны увидеть, что там снаружи. Может там, безопасней?
Марк кивнул, его рука инстинктивно сжала «Нокиа», как талисман. Аня, подняв голову от мануала, выглядела испуганной, но согласилась без слов.
Поскрипывая дверью, они выбрались из полутемного подвала и двинулись по узкому коридору, чьи стены были оклеены местами отставшими обоями, с изображением пожелтевших роз. Поднявшись по шаткой деревянной лестнице, они оказались в пустой прихожей, где пахло затхлостью и каким-то старым машинным маслом. Еще одна дверь, обитая потрескавшимся дерматином, вела наружу.
Солнце ударило в глаза так резко, что пришлось зажмуриться. Небо было ярко-голубым, без единой голографической рекламы, без парящих, дронов-курьеров, без привычного смога их родного 2043 года. Дорога, по которой они вышли, оказалась пыльной проселочной колеей, ведущей в поле, залитое летним солнцем и утыканное полевыми цветами. Воздух был густым и сладким от медового запаха цветущей полыни, перемешанного с ароматом клевера и диких трав. Дышалось легче, здесь было что-то знакомое, зыбкая ниточка, связывающая их с той, прежней жизнью. Эта простота, эта дикость природы парадоксально успокаивала, но одновременно и пугала своей непривычной первозданностью.
И тут на пыльной дороге показалось видение, которое окончательно выбило их из колеи. Кобыла, запряженная в допотопную, деревянную телегу, брела сама по себе, лениво пошевеливая ушами. На облучке восседал мужик в стёганой безрукавке поверх рваной гимнастерки — странный наряд для летнего зноя. Его лицо было морщинистым и обветренным, а взгляд отсутствующим. Он не управлял лошадью, а все его внимание было отдано старенькому, побитому
временем баяну, с потертыми перламутровыми кнопками. Он растягивал меха, и в тишину поля, под шелест ветра и жужжание пчел, лилась хриплая, полная тоски песня:
— Ой, мороз, мороз, не морозь меня... Не морозь меня, моего коня...
Герои застыли в изумлении. В их глазах читался вопрос, который пытались сформулировать все трое сразу: «Где здесь мороз? Где зима? И при чем тут конь, когда перед ними самая обычная кобыла?» Но прежде чем кто-либо успел озвучить это, всех троих вдруг, что-то осенило. Они переглянулись, и их глаза расширились от внезапного, общего понимания.
И они хором, почти шепотом, глядя друг на друга, спросили:
— А откуда известно, где конь, а где кобыла?
Это был не вопрос о биологии, не вопрос о физическом мире. Это был вопрос о восприятии, об информации, о том, как мир *определяется* для них. В их эпоху AI распознавал любое животное, его пол, возраст, породу, настроение. А здесь... здесь нужно было *знать*. И в этом простом вопросе прозвучал весь ужас их нового положения, вся глубина их отчуждения от этого мира, который требовал не мгновенных данных, а медленного, чувственного познания. Требовал *живого* знания, а не машинного.
Тишина, нарушаемая лишь хриплой песней баяна, наполнилась новым, тревожным смыслом. Мужик на телеге не обращал на них никакого внимания, его взгляд был устремлен куда-то поверх горизонта, туда, где раскачивались ядреные колосья ржи. Кобыла продолжала лениво переставлять ноги, волоча за собой телегу с сеном
— Значит… — начала Алиса, её голос звучал непривычно тонко, — мы не просто «вернулись в прошлое». Мы… мы в другом мире, где другие правила. И другие слова.
Марк молча кивнул. Его мозг, привыкший к мгновенной обработке петабайтов данных, лихорадочно искал аналогии, но не находил. «Кобыла» и «конь» в его реальности были лишь разными метками одного и того же биологического вида, нюансами, которые ИИ мгновенно уточнял. Здесь же, казалось, требовалось не просто распознавание, а понимание контекста, традиции, даже эмоциональной окраски слова.
— Как будто мы заново учимся языку, — прошептала Аня, её палец непроизвольно потянулся к экрану несуществующего интерфейса. — Только язык этот – сам мир. Его природа, его техника… его песни.
Мужик на телеге, как будто услышав их, вдруг оборвал песню. Баян издал прощальный, стонущий звук. Он медленно повернул голову, и его выцветшие голубые глаза остановились на них. Взгляд был странным: без удивления, без любопытства, просто… констатирующий.
— Заплутали, чай? — голос мужика был хриплым, как и его баян, но удивительно мягким.
Марк попытался ответить, но слова застряли в горле. Как объяснить, что они не просто заплутали, а выпали из времени, из своей реальности? Что они — пришельцы из будущего, потерянные в прошлом, которое не понимали?
— Мы… мы из города, — начал Марк, выбирая самые простые слова. — Техника наша сломалась.
Мужик кивнул, как будто это было вполне обыденное объяснение. Он посмотрел на телефон в руке Марка, на футуристическую, но помятую одежду Алисы и Ани, на их растерянные лица.
— Ну, в городе оно завсегда так, — философски заметил он. — То техника ломается, то люди. У нас тут проще. Природа одна, да баян вот. И кобыла.
Он махнул головой на животное, которое лениво повело ухом.
— Она у меня, значит, Пегашка. А конь… конь он в песне. Для красоты слова. Не для дела. А Пегашка – она для дела. У ней и имя свое, понятное.
Это простое объяснение было ударом. Для них, привыкших к строгости терминов и однозначности определений, такая поэтическая вольность казалась дикостью. «Конь» в песне – не живое животное, а образ. «Пегашка» – это не просто кобыла, это *её* имя, *её* суть.
— И часто у вас тут… техника ломается? — осторожно спросила Алиса, пытаясь вернуться к знакомым категориям.
Мужик усмехнулся, обнажив несколько пожелтевших зубов.
— Она у нас не ломается. Она у нас… есть. Пока ей время не выйдет. А выйдет – так новую делаем. Сами. Или починим, если руки из нужного места. Вот баян мой, лет ему уже, поди, сорок. А всё играет. Потому что я за ним слежу. Понимаю его. Каждую кнопочку.
Путешественники во Времени, молча переглянулись. Потеряв все, они не потеряли способность, понимать друг друга ез слов.- Они как бы, прибыли к этому баяну, как 40 лет из Будущего. А баяну самому было 40 лет уже….Может это ничего и не значило, но все же..
Марк посмотрел на свой «Нокиа». Мужик посмотрел на него в ответ, и в его взгляде читалось не осуждение, а что-то вроде сочувствия.
— А вы, видать, не понимаете? — сказал он. — Ну, ничего. У нас тут всему учатся. Ежели захотеть. А баян, кстати, играет, потому что я его смазываю. И меха проветриваю. И кнопки чищу.
Вдруг Алиса издала вздох. Она посмотрела , мысленно на старый сервер, на свой паяльник, на пыльный блок питания, который пыталась починить. Аня посмотрела на фотоаппарат в своих руках. . Марк перевел взгляд с телефона на мужика, потом на бескрайнее поле.
Понимание пронзило их всех. Это было не просто возвращение в прошлое, не просто «глюк» квантового скачка. Это был урок. Урок о *взаимодействии*. Не с интерфейсом, не с нейросетью, не с набором данных, а с вещью. С миром. С человеком. На глубинном, физическом, почти ремесленном уровне.
— Мы… мы хотим научиться, — сказал Марк. Это прозвучало не как просьба, а как заявление, вызов самому себе.
Мужик улыбнулся. Теперь в его глазах появилось что-то похожее на удовлетворение.
— То-то же, — сказал он. — Садитесь в телегу, городские. До деревни не близко. Да и ночь скоро. Покажу, где у нас тут кнопочки-то чистят. И как баян заводить. И как Пегашку кормить, чтоб не обижалась.
Они, трое гениев 2043 года, растерянные и испуганные, но с новой, странной искоркой в глазах, полезли в старую деревянную телегу. Баян снова заиграл, и песня о морозе, о коне, о русской душе поплыла над полем. И вдруг, в этом совершенно чуждом, архаичном мире, где «конь» был образом, а «техника» — делом рук, они почувствовали нечто совершенно неожиданное: не безнадежность, а предвкушение. Предвкушение нового знания. Нового *понимания*. И нового, медленного, но глубокого соединения с реальностью. Самое сложное было не управлять нейросетью. Самое сложное — это пробиться через три резиновые кнопки. Или понять, что конь – это не кобыла, а песня. И что это совершенно нормально.
Покачиваясь в телеге, они наблюдали, как солнце медленно клонится к горизонту, окрашивая небо в немыслимые, глубокие оттенки оранжевого и пурпурного. Такие закаты в их реальности были возможны только в виртуальных симуляциях. Дядя Егор изредка поглядывал на них, иногда отрываясь от баяна, чтобы кинуть короткое пояснение: «Там вон, за той березой, наша речка…» или «Гляньте, соловей, поди, поет…».
Марк, Алиса и Аня молча впитывали эти новые впечатления. Их мозг, привыкший к потоку структурированной информации, сейчас пытался осмыслить хаос чувств: запахи трав, скрип колес, живое тепло спины Пегашки, хриплый голос баяна, бесконечное небо. Впервые за долгое время они чувствовали себя не всезнающими, а… живыми. Уязвимыми. И от этого – невероятно любопытными.
Через некоторое время телега свернула на проулок, огороженный покосившимся плетнём, и въехала в небольшую деревеньку. Домики, сложенные из дерева и обмазанные глиной, с резными наличниками на окнах, выглядели так, словно сошли со старинных гравюр. Из труб кое-где вился дымок, пахло дровами и свежеиспечённым хлебом.
Дядя Егор остановил Пегашку у самого крайнего дома, который был чуть побольше остальных, с крыльцом, увитым диким виноградом.
— Ну, вот и приехали, — крякнул он, откладывая баян. — Заходите, не стесняйтесь.
Едва телега остановилась, как на крыльцо вышла женщина. Крепкая, румяная, с косой, уложенной вокруг головы, и с цветастым платком на плечах. Её глаза, живые и острые, вглядывались в пришельцев с едва заметной смесью любопытства и хозяйственной настороженности. Это была Алена, жена дяди Егора.
— А я уж заждалась, Егор, — сказала она, её голос был звонким и ясным, в отличие от хриплого баса мужа. — Кто это к тебе в телегу заскочил? Городские, поди?
Дядя Егор лишь махнул рукой, улыбаясь.
— Заплутали, Алена. Из города. Техника у них сломалась.
Алена окинула взглядом их странную, слегка помятую одежду, футуристические, но теперь бесполезные гаджеты. Её взгляд задержался на растерянных лицах Алисы и Ани.
— Ну, заходите, коль так. Не стоять же на дороге. Сейчас ужин горячий.
Они осторожно спустились с телеги. Земля под ногами была мягкой, не асфальтовой. Дядя Егор ловко отстегнул упряжь, погладил Пегашку по морде.
— Иди, родная, пасись. Завтра рано вставать.
Затем, повернувшись к гостям, он кивнул в сторону жены:
— Это Алена. Хозяйка моя.
Алена коротко кивнула, затем, посмотрев на Алису и Аню, мягче добавила:
— Проходите, девочки. Есть-то, небось, хотите? А потом и поговорим.
Внутри оказалось сумрачно, но тепло. Пахло печкой, травами и ещё чем-то очень старым, но уютным. В углу, под окном, стояла большая русская печь с полатями. По стенам висели вышитые рушники, на полках стояла глиняная посуда. Никаких экранов, никаких интерфейсов – только дерево, ткань, глина.
— Ну, располагайтесь, — дядя Егор указал
на широкий деревянный стол, обставленный простыми лавками. — Ужинать пора.
На столе уже стояли чугунные горшки, от которых шёл пар, и большая деревянная миска с нарезанным чёрным хлебом. Алена ловко разложила деревянные ложки, налила в глиняные кружки квас.
— Щи, картошка с грибами, да квас из погреба. Угощайтесь!
Для Марка, Алисы и Ани, привыкших к синтезированной пище и индивидуально подобранным рационам, этот ужин был откровением. Вкус был настолько сильным, насыщенным, настоящим , что казался почти агрессивным. Каждое блюдо имело свой уникальный, глубокий аромат. Они ели медленно, жадно, пытаясь осознать эту новую палитру ощущений. Алена с улыбкой наблюдала за ними, иногда подкладывая им ещё щей или картошки.
После ужина дядя Егор зажег старинную керосиновую лампу. Её свет, мягкий и мерцающий, создавал на стенах причудливые тени, добавляя атмосфере сказочности. Алена тем временем убрала со стола, ловко споласкивая посуду в деревянном тазу.
— Ну, а теперь давайте разбираться с вашими чудесами, — сказал дядя Егор, с интересом разглядывая «Нокиа» в руке Марка. — Покажете, как оно работает?
Марк, уже без прежнего раздражения, а с почти академическим интересом, начал показывать. Он медленно нажимал кнопки, демонстрируя многократный ввод, пытаясь объяснить концепцию Т9. Дядя Егор слушал внимательно, изредка покачивая головой.
— Ну и наворотили, — протянул он. — А чего просто буквами не написать?
— Это… для скорости, — ответил Марк.
— Какой уж тут скорости, ежели ты «Ч» полчаса ищешь, — добродушно рассмеялся Егор. — Ладно. Давай так. Вот тебе бумага, вот карандаш. Запиши, где какая буква. А потом тренируйся. Как на баяне. Пальцы привыкнут.
Он принёс тетрадный лист, в клеточку и обгрызенный карандаш. Марк, удивленный, но покорный, начал выписывать раскладку кнопок.
Алиса тем временем достала пыльный блок питания. Дядя Егор взял его в руки, повертел.
— Конденсатор, говоришь? Вздулся? Ну, ясно дело. Бывает. — Он поднялся и подошел к старой деревянной полке, забитой всякой всячиной: инструментами, проводами, радиодеталями, банками с гвоздями. — У меня тут, поди, что-то было. Из старого тарелочного радио. И еще чего-то…
Он начал копаться, ища нужную деталь. В его движениях была неторопливость, но и уверенность человека, знающего каждую вещь в своём хозяйстве.
Аня же, усевшись у керосиновой лампы, разложила перед собой бумажную инструкцию к фотоаппарату.
— Тут вот… про экспозицию… и ISO… — начала она, пытаясь осмыслить текст.
Дядя Егор, отыскавший, наконец нужный конденсатор, размером с напёрсток, посмотрел на неё.
— А ты не читай, — сказал он. — Ты попробуй. Выйди на улицу завтра, на свет. И понажимай. Разные настройки. Да посмотри, что выйдет. Глаз сам привыкнет. Как яблоню от груши отличить. Не по книжке, а по виду.
Алена, подсев к ним, внимательно слушала.
— А вы, девочки, завтра пойдёте со мной на огород, — предложила она Алисе и Ане. — Руки-то у вас, поди, не к земле привыкли. Но ничего, научим. А то, как же жить, ежели картошку сажать не умеешь? Пропалывать и окучивать будем.
Алиса и Аня переглянулись. Огород? Их, с их нейроинтерфейсами и навыками по управлению терраформированием планет, отправляют сажать картошку? В их глазах читалось легкое недоумение, но и что-то похожее на готовность к новому опыту.
— Ну… хорошо, — нерешительно произнесла Алиса.
Марк нажимая на ввод, пытаясь объяснить концепцию Т9. Дядя Егор слушал внимательно, изредка покачивая головой.
Аня же, усевшись у керосиновой лампы, разложила перед собой бумажную инструкцию к фотоаппарату.
— Тут вот… про экспозицию… и ISO… — начала она, пытаясь осмыслить текст.
Дядя Егор, отыскавший наконец нужную деталь, размером с напёрсток, посмотрел на неё.
— А ты не читай, — сказал он. — Ты попробуй. Выйди на улицу завтра, на свет. И понажимай. Разные настройки. Да посмотри, что выйдет. Глаз сам привыкнет. Как яблоню от груши отличить. Не по книжке, а по виду.
В эту ночь, лёжа на тёплых полатях, укрытые тяжёлыми шерстяными одеялами, Марк, Алиса и Аня не могли заснуть. Их мир перевернулся. Всё, что они знали, стало бесполезным. Но вместо паники приходило другое чувство – ощущение глубокого, первозданного спокойствия. Здесь не было спешки, не было мгновенных требований, не было информационной перегрузки. Здесь были щи, баян, Пегашка и дядя Егор, который знал, как починить мир одной лишь отверткой и добрым словом. И Алена, готовая научить их жить с землёй, как это делали их предки.
Они не знали, смогут ли вернуться в своё время. Но впервые это перестало быть самым главным вопросом. Им предстояло заново учиться жить. И это оказалось, не так уж и страшно. Скорее… захватывающе.

 

[Синильга]

Это не первая моя новогодняя тема. Старожилы помнят, что каждый год уже 6-7 лет я ее создаю, по новому. Хотелось бы все новогодние темы объединить в общий Новогодний Калейдоскоп Времени. Но, к сожалению, это не возможно, даже все их вытащить физически из корзины. Главного не будет- ярких новогодних картинок. Ну...ушли, так ушли. Жизнь продолжается. Но новые картинки, неисчезающие, можно и сделать. Я, как волшебница, выбрав лучшее время для начала моей новой, новогодней выходки.. -Начинаю Сегодня!


И так- сначала наглядно.
***
.
Я держу этот шарик в ладонях.
Я согреваю его своим теплом.
Это новогодний шарик.
Он имеет глубокий рубиновый цвет.
Он вмещает в себе весь мой житейский опыт.
Я выбрала его для хранилища своего опыта.
- Я прошу Вселенную благословить меня на полноценную и достойную самореализацию.
- Пусть Вселенная указывает мне путь, который наилучший для меня.
И даже когда физическая картинка исчезнет, он всё равно останется со мной,
для постоянной ясности моего пути,
упорядоченности мыслей и поступков,
всего, что так или иначе приведёт меня к осознанию и счастью.

 

[Синильга]

Пробуйте! Время творить свою Судьбу! Время галопом гнать Огненную Ложадь, крепко держась в седле, смело и уверенно управляя поводьями... и не иначе!

 

[Сонечка]

Прошу вселенную дать мне стойкости, силу, целеустремленность и ресурс)

 

[Синильга]

Прошу вселенную дать мне стойкости, силу, целеустремленность и ресурс)

Вы конечно и так можете произнести желание. Но попробуйте с риуалом, используя энергию своего опыта

 

[Мариночка]

Направяла энергию своего опыта на благополучие, спокойствие и размеренность своей жизни

 

[Норушка]

Не пойму что тут делать нужно?

 

[Талияюк]

Не пойму что тут делать нужно?

Визуализация)) читая текст

 

[Сонечка]

Вы конечно и так можете произнести желание. Но попробуйте с риуалом, используя энергию своего опыта

Переделаю. Писать то есть ничего тут не надо?

 

[Lomakina]

У меня в этом году елка красная, большие красные шары стеклянные, все одинаковые. Можно в руки его взять и с ним и медитировать тогда. Вечером камин зажгу и посижу, круто если еще снег пойдет.

 

[Ирэнка]

Вы конечно и так можете произнести желание. Но попробуйте с риуалом, используя энергию своего опыта

Добрый день! Как то не могу понять что и как делать.

 

[Синильга]

Переделаю. Писать то есть ничего тут не надо?

Постарайте повторить меня. Но в своей форме. Я пример для этого дала.

 

[Синильга]

Переделаю. Писать то есть ничего тут не надо?

переделывать можно сколько угодно, лишь бы дойти до собственной истины

 

[Синильга]

Написала сказку


Новогодняя сказка: Язык тишины

Пролог

Мир Антона раскололся на «до» и «после» не громом, а шепотом. Последнее, что он помнил из прошлой жизни — это слепящий свет фар грузовика, выскочившего на встречную полосу, и резкий, до хруста в висках, звук клаксона. Не боль, не страх — просто всепоглощающий белый шум и свет. А потом — тишина. Не мертвая, а густая, бархатная, словно его уши завернули в черный плед.

Он пришел в себя не в больнице, а в лесу. Но это был не просто лес. Это был Лес.

Воздух здесь был особый... словно он превратился в лёгкую акварель, написанную светом и запахами»

Свет фильтровался сквозь хвою не лучами, а струился жидким мёдом, окрашивая стволы сосен в теплый янтарь. Снег под ногами, а снег уже лежал пушистым, нетронутым ковром, не хрустел, а издавал мягкий, удовлетворенный вздох под его ботинком. И тишина... Она не давила. Она обволакивала. В ней не было пустоты — она была наполнена пульсом. Едва уловимым биением, исходившим от земли, от деревьев, от самого воздуха.

Антон, инженер-проектировщик мостов, человек цифр и точных расчетов, сделал логичное предположение: галлюцинации, кома, шок. Он потрогал сосну. Кора была шершавой, смолистой, непривычно живой. Он вдохнул. Морозный воздух с ароматом хвои и прелых листьев обжег легкие непривычной чистотой. Это было слишком реально. Слишком подробно.

— Эй! — крикнул он, и его собственный голос, грубый и чуждый, разорвал бархатную ткань этого мира, отскочил от деревьев и вернулся к нему жалким эхом. Лес затаился. Пульсация прекратилась. Антон почувствовал себя варваром, ворвавшимся с топором в храм.

Он пошел наугад, и старый мир внутри него начал медленно отскакивать чешуйками. Часы на запястье показывали время, но стрелки замерли. Телефон был мертвым кирпичиком. Здесь не было линий электропередач, следов шин, даже птиц в привычном понимании. Вместо них в ветвях мелькали сгустки искрящегося света, похожие на живые хрустальные шары, и тихий перезвон, который они издавали, был похож на смех. Он пытался их рассмотреть — они растворялись в воздухе.

Голод пришел быстро. Увидев куст с гроздьями ярко-красных, похожих на рябину ягод, он инстинктивно потянулся. В тот же миг ветка соседней ели мягко, но недвусмысленно опустилась перед ним, заслонив куст. Антон отпрянул. Это не было агрессией. Это было... предупреждение. Забота?

— Я не буду, — пробормотал он, чувствуя себя идиотом. Ветка плавно вернулась на место.

Позже он нашел ручей. Вода, черная как нефть, искрилась изнутри тысячами серебряных пузырьков. Он зачерпнул ладонью — вода оказалась теплой, с тонким вкусом мяты и чего-то металлического. Жажда утолилась одним глотком, а усталость как рукой сняло. Он сидел на берегу, и отчаяние, холодный ком в груди, начало понемногу таять, замещаясь острым, щемящим любопытством. Этот мир не хотел его смерти. Он хотел... чего?

С первыми сумерками, Лес засветился изнутри. Мхи испускали фосфоресцирующее зеленоватое сияние, грибы-поганки мерцали, как крошечные синие фонарики, а паутина, повисшая между ветвей, была усыпана каплями света, словно россыпью алмазов. Антон, дрожа от холода (чудесная вода не грела), наткнулся на поляну, где несколько огромных, скрюченных буреломом сосен, срослись стволами, образовав нечто вроде пещеры. Внутри было сухо и удивительно уютно — земля мягко излучала тепло, как печка после топки.

Он свернулся калачиком на подушке из сухого папоротника, который сам собой сложился в подобие гнезда, и смотрел в «дверной проем» на сияющую ночную жизнь Леса. Страх не ушел, но к нему добавилось что-то новое. Ощущение, что его видят. Не следят, а именно видят. Понимают. И ждут.

…«Общения не словом, а сердцем», — пронеслось в голове обрывком, какой-то старой мысли. Он закрыл глаза, пытаясь заглушить панику рациональностью: «Нужно изучить среду. Найти закономерности. Составить карту». Но рациональность здесь была беспомощна, как парус без ветра.

Тишина пела ему колыбельную. И в этой тишине, перед сном, ему показалось, что он уловил первый, едва различимый оттенок смысла. Не слово. Не образ. Чувство. Теплое, терпеливое, древнее, как эти камни. Чувство, похожее на вопрос: «Слушаешь?»

Часть первая: Уроки тишины

Первые дни (или недели? время текло, как тот ручей, без делений на часы) были уроком смирения. Антон пытался «взять Лес штурмом»: рубил ветки для шалаша — деревья вокруг него становились хрустально-ломкими, и ветви не поддавались, звенели, как стекло. Он кричал от ярости и бессилия — звук возвращался к нему пустым и плоским. Мир отстранялся, становился красивой, но безжизненной картинкой.

Перелом наступил у того же ручья. Антон, пытаясь поймать странную рыбину, светящуюся изнутри, поскользнулся и сильно ударился коленом о камень. Боль была острой, животной. Он сжал зубы, чтобы не застонать, и просто сидел, сжимая ушибленное место, чувствуя, как по щеке катится слеза безнадежности.

И тогда произошло чудо. С противоположного берега, бесшумно ступая по воде, как по стеклу, пришел олень. Но не земной олень. Его шерсть переливалась цветами закатного неба, а рога были не костяными, а словно сплетенными из живых ветвей с молодыми листьями и теми же светящимися ягодами. Он подошел вплотную, его большие, темные глаза с золотыми искорками смотрели на Антона без страха и без жалости. Просто смотрели.

А потом олень опустил голову и коснулся холодным, влажным носом его ушибленного колена. От точки соприкосновения пошла волна тепла. Боль не исчезла мгновенно, но из острой и рвущей превратилась в глухую, терпимую. В глазах оленя Антон увидел не магию, а… понимание. Сопереживание. Как будто животное не лечило его, а просто принимало его боль, делило ее с ним.

В тот миг Антон понял свою первую ошибку. Он пытался говорить. Нужно было научиться слушать. Не ушами.

Он начал с малого. Перестал кричать. Стал наблюдать. Он заметил, как «искряшки» в ветвях собираются в местах, где солнце касалось мха дольше всего, и понял, что они питаются светом. Увидел, как деревья чуть склоняют ветви к определенным растениям, создавая для них тень в полдень. Мир оказался не набором объектов, а единым, дышащим организмом, где все было связано невидимыми нитями взаимопомощи.

Он пытался «отдарить» Лес. Брал гладкие камни из ручья и выкладывал их на поляне в простые узоры — спирали, круги. Не знал зачем. Просто чувствовал, что должен. Через день на его «рисунках» вырастали нежные, серебристые цветы, повторяющие форму узора.

Однажды, когда он сидел в своей сосновой пещере и тосковал по кофе, по настоящему, горькому кофе, он мысленно, очень ярко представил его аромат, вкус, горечь на языке. Через несколько минут снаружи донесся тонкий, пряный запах. Он вышел и увидел, что на стволе его «дома» выступили капли смолы, но пахли они не сосной, а точь-в-точь, как дорогая арабика. Он осторожно лизнул одну — вкус был поразительно похож. Лес не дал ему кофе, но ответил на саму суть его тоски — на желание знакомого, сложного вкуса, на память о доме.

Сердце его, заскорузлое в бетоне прежней жизни, начало медленно оттаивать. Он научился различать оттенки пульсации земли: быстрый и игривый — рядом бежит вода, медленный и глубокий — рядом спит старый камень, тревожный, прерывистый — где-то боль, рана (он нашел сломанную молодую сосенку, придавленную упавшим сучком, и освободил ее; пульсация стала ровной, благодарной).

Язык тишины был многослойным. Это был язык света, запаха, ритма, прикосновения. Чтобы «сказать» «я голоден», нужно было сесть у ягодного куста, не срывая ягод, и представить себе чувство насыщения, тепло в желудке. Куст начинал светиться изнутри, и самые спелые ягоды сами падали к его ногам. Чтобы «попросить» указать путь к новому месту для укрытия, он мысленно рисовал образ безопасной пещеры и выпускал это желание, как воздушный шар. И тогда по ветвям деревьев пробегала едва заметная волна, указывающая направление.

Он стал частью ритма. Его собственное сердцебиение замедлилось, дыхание стало глубже. Он уже не просто выживал в Лесу. Он жил с ним.

Часть вторая: Эхо из другого мира

Идиллия была нарушена эхом. В один из дней, когда Антон «общался» с семейством лисиц, чей мех отливал перламутром (они показывали ему, как находить сладкие коренья), тишину расколол далекий, чуждый звук. Не звон Леса, а грубый, металлический гул. Он шел с самого края его освоенного мира, от высокой, голой скалы, которую он мысленно называл Краем Света.

Звук был болезненным. От него сжималось сердце, искряшки в панике разлетались, лисицы, взъерошив шерсть, скрылись в чаще. Это был звук его прошлой жизни. Гудок машины? Рев механизма? В Лесе такой звук мог означать только одно: нечто чужеродное, мертвое, опасное.

Лес вокруг него замер в напряженном ожидании. Все смотрели на него. Нет, не смотрели — чувствовали. От них исходил немой вопрос, полный тревоги и надежды одновременно. Они, мастера тишины, были бессильны перед этим грубым шумом. Он, пришелец из мира этого шума, должен был разобраться.

С тяжелым сердцем Антон двинулся к скале. По мере приближения, пульсация земли становилась хаотичной, болезненной. Растения здесь были чахлыми, свет тусклым. У подножия скалы, в небольшом разломе, он нашел Источник Эха.

Это был обломок. Кусков восемь исковерканного, почерневшего металла, оплавленная пластмасса, обрывки проводов. Узнаваемые детали фары, ободок колеса. Осколки лобового стекла, похожие на слезы. Это были остатки того самого грузовика. Его грузовика. Портала между мирами, который принес его сюда и разбился.

И эхо приходило отсюда. Оно было не просто звуком. Это было сгустком боли, страха, ярости и невысказанных слов того последнего мгновения. Эмоциональный шрам, вмёрзший в реальность этого места. Оно излучалось, как радиация, отравляя все вокруг.

Антон подошел ближе. Прикоснулся к холодному металлу. И его накрыло.

Он не увидел картинку. Он почувствовал все. Острую усталость водителя, который вел эту фуру третий день без сна. Раздраженный голос по рации. Мысли о долгах, о семье, о срочном рейсе. Затем — момент паники: на скользкой дороге выскочила машина, резкий поворот руля, невыносимый гудок как последний крик отчаяния... и белый свет. Тот же самый белый свет, что видел он.

Это был не просто обломок. Это была могила. Могила другого человека и могила его старой жизни.

И тогда Антон понял, что должен сделать. Он не мог похоронить железо. Но он мог исцелить память. Успокоить эхо.

Он сел среди обломков, закрыл глаза и сделал то, чему научил его Лес. Он начал слушать. Не сопротивляясь, он пропустил через себя всю боль, весь ужас, всю несправедливость того момента. Он представил незнакомого водителя не как причину своей беды, а как такого же человека, уставшего, задерганного, мечущегося в паутине своей жизни. Он послал в этот сгусток боли не вину, а прощение. Не злость на сломанные судьбы, а печаль и сожаление об оборвавшихся жизнях.

Он делал это часами. Сидел, плакал тихими, очищающими слезами и наполнял пространство вокруг не словами, а чувствами. Принятием. Прощением. Миром.

Лес ответил. Сначала робко, потом все смелее. Корни деревьев осторожно обвили острые края металла. Мох потянулся к почерневшим деталям, покрывая их изумрудным бархатом. Маленькие искряшки, преодолевая страх, сели на обломки, и их мягкий свет стал вытеснять мрачную ауру места. Сама земля, кажется, мягко втягивала в себя железо, превращая его в удобрение для новой жизни.

Металлический гул стих. Сначала превратился в тихий вой, потом в стон, потом в шепот. И, наконец, растворился в общей, великой тишине Леса. На месте разлома забил новый, крошечный ключ с водой, которая пахла… миром. Буквально. Чистым, холодным запахом разрешенной тяжести.

Антон встал. Он чувствовал невероятную усталость, но также и огромную, незнакомую прежде легкость. Он похоронил свое прошлое. И, похоронив, окончательно родился для этого мира.

Часть третья: Симфония

После исцеления Эха связь Антона с Лесом стала абсолютной. Он больше не был гостем. Он был проводником. Он понял, что Лес, при всей своей мудрости, был замкнутой системой. В нем была гармония, но не было… роста через контраст. Не было той боли и радости, которые рождаются из столкновения сложных, противоречивых душ, какой была его. Он принес Лесу этот дар — дар человеческого сердца со всей его болью, памятью и силой преодоления.

Новый Год в старом мире всегда был для Антона шумным, суетным праздником. Здесь о календаре не было и речи. Но он чувствовал, как мир вокруг достигает некоего пика. Воздух звенел от ожидания, свет даже в пасмурный день был особенно ясным, а пульсация земли — торжественной и радостной.

Он решил создать подарок. Не для себя. Для Леса. Для того, чтобы отблагодарить его за все уроки и завершить свое превращение.

Он задумал Симфонию. Не из звуков, а из чувств, образов, памяти.

Всю предыдущую «неделю» он собирал материалы. Гладкие, поющие на разный лад камни из ручья. Палочки сухой, резонирующей древесины. Сухие стручки, шуршавшие, как шепот. Пучки трав, издававшие при трении тончайшие звуки, похожие на флейту.

В канун своего внутреннего Нового Года он вышел на большую, центральную поляну — место силы, где сходились энергетические «реки» Леса. Вокруг, в темноте, собрались все. Он чувствовал их. Оленей с сияющими рогами, лисиц, медведей, чья шкура была похожа на сгусток ночи, искряшек целые рои, деревья, склонившие ветви. Весь Лес затаил дыхание.

Антон закрыл глаза. Он не стал ничего делать руками. Он начал вспоминать.

Сначала он выпустил в пространство чувство изумления ребенка, впервые видящего снег. Белый, чистый, пушистый восторг. И камни на его импровизированном «инструменте» тихо запели высоким, чистым хором.

Затем — теплый, печеный запах мандаринов и елки из детства. Сладкое, липкое ожидание чуда. Древесина отозвалась глухим, теплым гулом, а травы-флейты вывели нежную, колыбельную мелодию.

Потом — горечь первой потери, тоска по дому. Звуки стали низкими, виолончельными, тягучими. Но в них была не безнадежность, а достоинство печали. И Лес ответил ему волной сочувствия, которая окутала его, как шерстяное одеяло.

Он вспомнил суету мегаполиса, гул машин, мигание рекламы, одиночество в толпе. Звуки стали резкими, дисгармоничными, металлическими. Лес содрогнулся, но выдержал, восприняв это как исповедь, как правду о другом мире.

И, наконец, он собрал все, что пережил здесь. Первый страх. Удивление оленя. Радость от найденного взаимопонимания. Боль исцеления Эха. Тишину, которая стала языком. Любовь. Да, это была любовь. Глубокое, безоговорочное чувство к этому живому, дышащему миру.

Он выпустил эту любовь. Без остатка.

И тогда зазвучала не его импровизированная музыка, а сам Лес. Запели камни под ногами, загудели стволы деревьев, засвистел ветер в иголках, зазвенели тысячи искряшек, зашуршали листья и хвоя. Каждое существо, каждая травинка добавила свой голос. Это была не мелодия в человеческом понимании. Это была вибрация самой жизни, гармония бесконечно сложного организма, в который теперь входил и он. Звук нарастал, поднимался к небу, где вдруг разошлись тучи, и на поляну упал свет не звезд, а как будто далеких, добрых огней гирлянд.

Это была Симфония Бытия. И Антон был ее дирижером и частью оркестра одновременно.

Когда последний звук растворился в тишине, наступила не пустота, а полная, совершенная наполненность. Антон открыл глаза. Мир вокруг преобразился. Нет, он не стал другим. Он стал… своим. Антон видел его не глазами, а всем существом. Он видел светящиеся нити, соединяющие все со всем. Видел, как его собственное сердце бьется в такт с огромным сердцем Леса. Он был дома. Не в убежище, а в истинном, единственном доме.

С высокой ели на его плечо спустилась маленькая, похожая на синичку птичка, но перья ее были цвета утренней зари. Она посмотрела на него черными бусинами глаз и чирикнула. И в этом чириканье он, наконец, ясно, без сомнений, услышал слово. Первое и последнее слово, которое ему было нужно.

«Добро пожаловать», — сказала птичка.

И Антон улыбнулся. Он понял, что его сказка только начинается. А Новый Год — это не дата в календаре. Это момент, когда сердце находит свой ритм в музыке мира.

 

[Синильга]

Новый год — лишь символ. Настоящие перемены рождаются внутри, когда ты осознанно закрываешь уходящий цикл.

Оглянись. Какие невысказанные слова, незавершённые дела тянутся за тобой? Сила для старта берётся из честного итога. Скажи, прости, поблагодари — не внешне, а согревая поступок собственной душой. Когда ты честен перед собой, ты развязываешь старые узлы.

Только так освобождается энергия. И тогда новый день — а за ним и новый год — станут не просто датами, а пространством для лёгкости, куда ты войдёшь налегке, готовый к настоящему.

 

[Синильга]

ПОСЛАНИЕ ВОЛШЕБНИЦЫ
***

С Новым Годом, мои любимые!
- Ну... куда от него деваться!
Разрешаю вам быть счастливыми.
И по прежнему, не сдаваться!

Разрешаю вам верить в чудо,
Загребая его, не стесняясь!
Пусть оно, для Вас каждого будет!
И одарит, вовсю, стараясь!

Пусть на каждой земной снежинке,
Будет то, что давно загадано:
Отразится в волшебной улыбке,
Лишь харизмой и обаянием!

Самым лучшим, и самым светлым,
То, что искренне было загадано.
Новогодним, листочком белым,
С Вашей личной судьбой связано.

Прошлый Год, оказался богатым,
Нашей силой и нашей волею .
Он надежную внес ясность,
Хоть и было, порою, больно нам.

С Новым Годом, мои, хорошие!
Все достойно несем испытание.
Болью Времени мы проросшие
И научены состраданию.

- Ваше, каждое, нынче желание!
- Одобряю, как есть!- одобряю!
И скажу, на одном дыхании!
- Я СБЫВАТЬСЯ ЕМУ РАЗРЕШАЮ!

 

[Синильга]

Рождественская сказка о крови, жизни и волчьем замысле

__

В сочельник, когда снег укутывал землю пушистым саваном, а звёзды казались ледяными осколками, двое незнакомцев заблудились в древнем лесу. Егор, высокий мужчина с тенью в глазах, шёл напролом, прижимая ладонь к старым, но не зажившим до конца рёберным шрамам — последствиям подрыва на фугасе. При каждом шаге они ныли, а иногда, в тайне от спутницы, проступала сукровица, пропитывая рубашку еле уловимым, но важным запахом — запахом свежей мужской крови и старой боли. Этот запах был его невидимым шлейфом.

Анна, хрупкая женщина с сединой в тёмных волосах, шла следом. От неё исходило иное — тёплое, глубокое, едва уловимое человеческому носу благоухание будущей жизни. Она сама ещё не знала, что носит под сердцем дитя, зачатое в мимолётной и горькой связи перед самым побегом. Но её тело уже излучало этот сигнал — тихий, но настойчивый запах материнства, нового начала.

Они встретились у края леса случайно. Решили идти вместе — так безопаснее. Но снежная буря смешала все тропы.

"Я больше не могу," прошептала Анна, опускаясь на колени. Егор обернулся, и его рана вновь дала о себе знать резкой болью. Он скрипнул зубами, чувствуя, как влага проступает сквозь ткань. И в этот миг между деревьями замелькали тени. Жёлтые точки глаз зажглись в темноте.

Но волки не напали. Они замерли, ноздри, трепетно вбирая воздух, читая невидимую летопись запахов. Вожак, матёрый седой волк с шрамом через морду, уловил главное: горькую железную ноту крови раненого самца и — поверх неё — сладковатый, богатый запах будущего потомства от самки. Его инстинктивный мозг сплел эти нити в простой и ясный сюжет: *Раненый. Но живой. Самка с жизнью внутри. Самец ещё может защищать. Их надо сберечь.*

Тихо взвизгнув, вожак сделал шаг вперёд. Стая, послушная негласному приказу, окружила людей не угрожающим кольцом, а плотным, направляющим коридором. Они мягко подталкивали их вглубь чащи, к известному лишь им убежищу.

Волчий провод привёл к пещере. Внутри было сухо. Анна в изнеможении опустилась на мох. Егор, превозмогая боль, осмотрел свой бок — пятно расширилось. Он отвернулся, чтобы не пугать её.

И тогда произошло удивительное. Молодая волчица, только в прошлом сезон принесшая первый помёт, подошла к Анне и легла рядом, положив тёплую голову ей на колени, будто инстинктивно тяготея к тому самому запаху будущего материнства. А седой вожак подошёл к Егору. Медленно, не сводя с него глаз, он лизнул воздух в направлении раны, а затем улёгся между мужчиной и входом в пещеру, принимая на себя первую линию потенциальной опасности. Его посыл был ясен: *Твоя задача — беречь её. Моя, сейчас — позволить тебе зализать раны.*

Ночь длилась вечность. Под утро Егор, стиснув зубы, разжёг огонь. Анна перевязала ему бок чистым лоскутом от своей юбки, её движения были удивительно нежны. Они молчали. Но тишина была иной — наполненной пониманием той хрупкой и важной роли, которую каждому из них отвела судьба, и которую так странно угадали и поддержали дикие звери.

И тогда, под защитой волчьего караула, они начали говорить. Егор рассказал о войне, о взрыве, о физических и душевных ранах, которые, казалось, никогда не затянутся. Анна, гладя волчицу за ухом, призналась в своём бегстве, в предательстве и в страхе перед неизвестностью, которая клубилась теперь в ней самой.

"Я думал, что после такого я только обуза. Разбитый сосуд," сказал Егор, глядя на свой перевязанный бок.

"А я боялась, что не смогу быть... безопасным домом," тихо ответила Анна, неосознанно положив руку на живот.

На третью ночь, в самую долгую ночь года, он обнял её. И это не было порывом отчаяния. Это был сознательный жест мужчины, который, чувствуя боль, выбирает быть опорой. И жест женщины, которая, неся в себе новую жизнь, доверяется этой опоре. Волки наблюдали. Седой вожак, видя, как Егор не спит, бодрствуя на страже, подошёл и лёг рядом, разделив эту вахту.

А под утро, когда они вышли к опушке, стая проводила их. Вожак снова посмотрел на Егора — на его прямую, несмотря на боль, спину. Потом на Анну — на её руку, всё так же лежащую на животе. И снова кивнул. Не только прощаясь. Благословляя. Их сюжет — раненого защитника и матери, несущей жизнь, — был, с волчьей точки зрения, правильным и законченным. Они были готовы идти дальше сами.

Говорят, в ту зиму в лесу видели, как седой волк вёл стаю мимо избушки на окраине деревни, где поселились двое. Из окна лился свет, а на подоконнике стояли деревянные игрушки, вырезанные мужчиной, чьи раны наконец-то затянулись прочными шрамами. И иногда по вечерам, когда Анна пела колыбельную будущему ребёнку, с опушки леса доносился далёкий, глубокий вой — не угрожающий, а скорее, утверждающий. Как бы говорящий: *Запах крови сменился запахом очага. Запах материнства стал явью. Сюжет завершён. Живите.*

 

[Синильга]

Последняя ёлка, или Пять отражений в зеркальных шарах

Последняя ёлка, или Пять отражений в зеркальных шарах

Накануне Рождества, когда город засыпан под тяжёлым, ватным снегом, пятеро друзей встретились у старой школы в последний раз как ученики. Завтра — последняя четверть, после выпускние экзамены — затем взрослая жизнь, разъезды, университеты в разных городах. Всё это висело в морозном воздухе невысказанной тяжестью.


— Давайте просто погуляем, — предложила Алиса, самая маленькая и шустрая из компании. — Как в детстве. В рощу.

Роща начиналась за школой — место их детских игр, первых сигарет, тайных свиданий. Но в этот вечер что-то изменилось. Снег падал гуще, знакомые тропинки терялись, а берёзы будто раздвинулись, уступив место могучим, незнакомым соснам и елям.

— Мы же тут тысячу раз ходили, — буркнул Артём, высокий парень с вечной тенью недоверия в глазах. — Это вон за тем дубом должна быть поляна.

Но дуба не было. Была только метель, которая усиливалась с каждой минутой.

— Ребята, я что-то не припоминаю этот валун, — тихо сказала Вера, всегда говорившая тихо, но так, что её слушали все.

Ветер завыл, снег кружился уже не хлопьями, а плотной, слепящей пеленой. И вдруг из белого марева родились смерчи — не природные, а странные, будто танцующие. Они кружились вокруг них, отрезая путь назад, стирая следы.


— Цепляемся! — крикнул Матвей, их неформальный лидер, сын военного, с голосом, не терпящим возражений. — Взялись за руки! Идём вперёд, стоять — замерзнем!


Они шли, спотыкаясь, ослеплённые снегом. И вдруг первый в цепочке, тихий и мечтательный Лёва, вскрикнул: «Ай!» — и отшатнулся, потянув за собой всех.

— Что там?

— Стенка. Каменная, что ли.

Они ощупывали невидимый в метели барьер. Это была стена, грубо сложенная из валунов и брёвен. Обойдя её, наткнулись на низкую, покосившуюся дверь. Скрипящую, с железной скобой вместо ручки.

— Идём? — спросила Алиса, и в её голосе впервые прозвучал страх.

— А куда деваться? — ответил Артём и толкнул дверь.


Тёплый, сухой воздух, пахнущий хвоей, яблоками и старыми книгами, ударил им в лицо. Они ввалились внутрь, захлопнув дверь за спиной. Метель стихла за толстыми стенами мгновенно, будто её и не было.

Избушка снаружи казалась крошечной, но внутри это была одна просторная комната с высоким потолком, уходящим в тёмную высь. Стены были сложены из тёмных брёвен, в углу тлел в камине огонь, бросая прыгающие тени. И посреди комнаты, ровно под самой макушкой потолка, стояла Ёлка.

Но какая!

Это была не пушистая красавица из супермаркета. Это была древняя, величественная ель, будто выросшая тут же из-под пола. Её ветви, упругие и живые, были украшены не мишурой и дождём, а… большими, с человеческую голову, шарами. Они висели неподвижно, не раскачиваясь от сквозняка. Их поверхность была не просто зеркальной — она была глубокой, как поверхность спокойного озера в лунную ночь.


— Что за… — начала Алиса.

— Чаёк бы, — перебил её Артём, потирая ушибленный лоб. — Или что покрепче. Место, конечно, сказочное, но я не в настроении.


Матвей, игнорируя его, подошёл к Ёлке. Он посмотрел на ближайший шар и отшатнулся.

— Ого.


В шаре, чётко и ясно, отражался не его сегодняшний облик — в мокрой от снега куртке, с красным от холода лицом. Нет. Там был он, но лет десяти. В пионерском галстуке (хотя пионерии уже не было), с разбитой коленкой и оравший что-то, полное мальчишеской ярости, в сторону кого-то за границами отражения.


— Что ты там видишь? — подошла Вера.

— Себя. Детсадовского, — солгал Максим, отворачиваясь. Ему не хотелось делиться этим сценой старого унижения.

Но все уже подтянулись. Каждый, заглянув в случайный шар, видел не себя в зеркале, а себя из другого времени.

Алиса увидела себя в двенадцать лет. Она стояла перед классом на школьном конкурсе чтецов, красная как рак, и забыла слова. Не просто забыла — у неё от волнения случился приступ икоты. Каждый её всхлип разносился по тихому залу, а потом кто-то в первом ряду звонко захихикал. Она смотрела на то отражение и чувствовала, как жар позора наполняет её снова. «Я с тех пор ни разу не вышла на сцену», — прошептала она.

Вера в другом шаре увидела день, когда родители сообщили ей о разводе. Ей было четырнадцать. Она сидела на подоконнике своей комнаты, обняв колени, и смотрела в окно, за которым шёл дождь. Лицо у того отражения было странно спокойным, пустым. Но Вера-нынешняя помнила ту внутреннюю бурю, ощущение, что мир раскалывается пополам, а она должна выбрать, на чьей половине остаться. Она отвернулась от шара.

Лёва, всегда погружённый в свои мысли, нашёл шар, где ему было лет шесть. Он сидел за кухонным столом и с упоением рисовал фломастерами невероятный город будущего на обратной стороне старых обоев. Мать, уставшая после смены, вошла на кухню, вздохнула: «Опять мусоришь», — и, не глядя, свернула его «полотно» в комок. Маленький Лёва не заплакал. Он просто замер, глядя на мусорное ведро. С тех пор он больше никогда и ничего не рисовал для других.

Артём же увидел совсем недавнее. Всего год назад. Он стоял на пустынном школьном стадионе и сжимал в руке смятое письмо — отказ от спортивной академии. Рядом с ним в отражении стоял отец, положивший тяжёлую руку ему на плечо: «Не расстраивайся. Спорт — это несерьёзно. Будешь инженером, как я». Артём в шаре молча кивнул. А Артём у Ёлки сжал кулаки. Он так и не сказал отцу, что эта академия была его единственной мечтой.

Они молча отходили от шаров, потрясённые. Эти отражения были слишком реальны, слишком болезненны. Это была не ностальгия, а вскрытие старых, плохо заживших шрамов.

— Весёленькое Рождество, — хмыкнул Артём, но в его голосе не было насмешки, только горечь.

— Зачем нам это показывают? — спросила Алиса.

— Может, это мы сошли с ума от холода? — предположил Лёва.

— Нет, — твёрдо сказал Матвей. — Это… настоящее. Какое-то. Идём дальше.

Они обошли Ёлку и увидели под ней подарки. Не яркие коробки с бантами, а пять скромных, даже невзрачных свёртков в коричневой бумаге, перевязанных бечёвкой. На каждом было грубо выведено пером имя.


«Для Веры», «Для Лёвы», «Для Алисы», «Для Артёма», «Для Матвея».


— Не трогай! — инстинктивно крикнул Матвей, когда Алиса потянулась к свёртку с своим именем.

— Почему? Написано же — «для».

— А вдруг это ловушка? Мы в какой-то странной избушке, в лесу, которого не существует, смотрим в шары-призраки! Может, хватит играть в сказку?


Между ними пробежала искра старого конфликта: импульсивность Алисы против гиперконтроля Матвея.

— Ты всегда всё усложняешь! — вспылила Алиса. — Может, просто нужно принять то, что происходит?

— Принять? Мы заблудились, мы могли замёрзнуть!

— А сейчас мы в тепле! И тут… красиво.


Пока они спорили, Вера тихо подошла и взяла свой свёрток. Он был лёгким, почти невесомым.

— Что ты делаешь?! — обернулся Марк.

— Я устала бояться, — просто сказала Вера. Она развязала бечёвку.


Внутри лежал не предмет. Лежала… улыбка. Нет, не в метафорическом смысле. Это был маленький, тёплый, светящийся комочек, похожий на захваченный солнечный свет . Он излучал такое спокойное, глубокое тепло, что Вера, глядя на него, невольно улыбнулась в ответ. И в этот миг она *вспомнила*. Не памятью ума, а памятью сердца. Она вспомнила, как смеялась в шесть лет, катаясь с горки с отцом. Как они вместе пели дурацкие песни в машине. Как мама читала ей на ночь, обнимая. Она вспомнила не «развод», а «любовь», которая была *до*. И которая никуда не делась. Она осталась внутри, просто была похоронена под обломками обиды и страха. Светящийся комочек растворился у неё в ладонях, наполнив её ощущением невероятной, тихой радости. Слёзы текли по её щекам, но это были слёзы облегчения.

Все смотрели на неё, заворожённые.

— Вера? Ты в порядке?

— Лучше не бывает, — выдохнула она, и её улыбка была самой искренней, какую они видели за многие годы.

Это сломало лёд. Лёва взял свой свёрток. В нём оказалась… пустота. Нет, не пустота. Исчезнувшая тяжесть. Тот самый ком в горле, который стоял с тех самых пор, как его рисунок оказался в мусорном ведре. Ощущение, что твоё самое сокровенное — никому не нужно, ничтожно. Оно просто испарилось. И на его месте возникло лёгкое, настойчивое щекотание — *желание*. Желание взять карандаш. Прямо сейчас. Он огляделся, нашёл в пыльном углу кусок угля от камина и, не раздумывая, провёл им по светлой стене избушки. Линия была уверенной, смелой. Он замер, глядя на неё. Потом провёл ещё одну.

Артём, всё ещё сомневающийся, грубо схватил свой свёрток. Внутри лежал старый, потрёпанный билет. На детский матч. Тот самый, после которого он, семилетний, заявил отцу, что будет великим футболистом. Отец тогда рассмеялся и потрепал его по волосам: «Вырастешь — поймёшь, что это детские грёзы». Билет был материален, его можно было потрогать. Артём сжал его в кулаке. И вдруг понял. Подарок был не в том, чтобы вернуть ему карьеру спортсмена. Подарок был в том, чтобы вернуть ему право на свою мечту. Даже если она не сбылась. Она была *его*. Честной. Настоящей. И в этом не было стыда. Он выпрямился, и плечи его, всегда слегка ссутуленные, будто под невидимым грузом, расправились.


Алиса развернула свой свёрток. Оттуда вырвался звук. Негромкий, чистый, красивый звук — её собственный смех. Тот, каким он был до того конкурса. Беззаботный, заразительный. Звук обнял её, проник внутрь. И ей захотелось… запеть. Не для конкурса, не на оценку. Просто потому что. Она сделала тихий, неуверенный вдох и пропела первую строчку из той самой, давно забытой детской песенки. Голос дрожал, сбивался. Но он *звучал*. И в её горле не возникло ни единой икотки.

Все смотрели теперь на Матвея. Он оставался последним. Его свёрток лежал под ёлкой нетронутым.

—Матвей, — тихо позвала Вера.

— Я не нуждаюсь в этих… фокусах, — пробормотал он. Но его рука дрогнула.

— Боишься? — спросил Артём, и в его тоне не было вызова, только понимание.

— Да. Боюсь, — неожиданно честно признался Марк. Он боялся увидеть что-то, что разоблачит его, покажет слабым. Он, который всегда должен был быть сильным, решать, вести за собой.

Он всё же наклонился и взял свёрток. Он был тяжёлым. Внутри лежал… камень. Обычный, серый, шершавый булыжник. Марк с недоумением перевернул его в руках. И тут он *понял*. Это был не символ. Это была та самая ноша, которую он добровольно взвалил на себя в десять лет, когда решил, что должен быть «настоящим мужчиной» после того, как отец ушёл в очередную командировку. Камень ответственности за всех, контроля, невозможности показать слабость. Он нёс его все эти годы. И теперь он держал его в руках. В прямом, физическом смысле. Он мог его *отпустить*.

Матвей занес руку, чтобы швырнуть камень в угол, но остановился. Вместо этого он просто медленно, очень медленно разжал пальцы. Камень с глухим стуком упал на пол. И Марк впервые за много лет вздохнул полной грудью. Ему не стало легче в смысле отсутствия обязанностей. Ему стало легче *дышать*.

Они стояли вокруг Ёлки, изменившиеся, но ещё не до конца понимающие, что произошло. И тут заговорила Алиса, глядя на шары:

— А что, если посмотреть… не в прошлое?

Она подошла к другому шару, висевшему чуть выше. И замерла. В нём отражалась она, но лет на десять старше. Она стояла на маленькой, уютной сцене, не в блестящем платье, а в простой одежде, и вела мастер-класс для таких же, как она, робких девушек. Она что-то объясняла, и лицо её светилось уверенностью и добротой. Не победой, а *удовольствием* от процесса.

Один за другим они находили шары, показывающие не будущее как предопределённость, а будущее как *возможность*. Как отголосок того семечка, которое только что было посажено в них подарком.

Лёва видел себя за кульманом (он всё-таки стал инженером, как хотел отец), но по вечерам в его квартире-студии на стенах висели не чертежи, а невероятные, сложные картины — те самые города будущего, нарисованные уже маслом.

Артём видел себя тренером в детской спортивной секции. Он не выигрывал чемпионатов, но стоял на краю поля, и мальчишка лет десяти забивал гол. И лицо Артёма в отражении выражало такую гордость и счастье, которых не было бы ни на одном пьедестале.

Вера видела себя в саду. Она сажала цветы, а рядом с ней возился маленький ребёнок. И над ними светило то самое, тёплое, мирное солнце, которое она только что держала в руках.

Матвей видел себя… позволяющим себе ошибаться. Он сидел с друзьями (незнакомыми лицами, но ощущение было тёплым) и просто смеялся, не думая о том, как это выглядит, не неся ответственности за настроение каждого.

Это были не гарантии. Это были намёки. Подмигивания вселенной: «Смотри, какой путь может быть, если ты посмеешь быть собой».

Они просидели у камина до рассвета, разговаривая. Говорили не о поступлении и экзаменах, а о страхах, обидах, о тех самых моментах из шаров. Смеялись над прошлыми нелепостями, уже без боли. Просили прощения за старые, забытые всеми, кроме обиженного, колкости. Артём извинился перед Алисой за то, что когда-то назвал её истеричкой. Матвей признался, что завидовал Лёвиной способности просто мечтать, не думая о практичности.

Когда первые лучи зимнего солнца пробились в маленькое заиндевевшее окошко, метель давно стихла. Они вышли из избушки. Лес вокруг был знакомой, дружелюбной рощей. Следы их вчерашних блужданий вели прямо к школьному забору.

Избушка, когда они обернулись, была уже не каменной, а старой, деревянной, полуразвалившейся лесной сторожкой, которую они все знали с детства. Дверь висела на одной петле, внутри валялся хлам.

Но они знали. Они *помнили*.

Подходя к школе, они молча остановились.

— Так… это было наяву? — спросила Алиса.

— Не знаю, — честно ответил Лёва. — Но моя стена теперь с рисунком.

Они посмотрели на него.

— Шучу, — улыбнулся он. Но в его глазах читалось: «А вдруг?»

На крыльце школы они обернулись в последний раз. Роща стояла тихая, засыпанная снегом. Никакого древнего леса. Никакой метели.

— Последняя наша общая ёлка, — сказала Вера.

— Зато какая, — прошептал Артём.

Они разошлись по домам — готовиться к выпускному, к экзаменам, к взрослой жизни. Но что-то в них изменилось навсегда. Не магическим образом, решив все их проблемы. Нет. Просто внутри каждого остался тот самый подарок — разрешение. Разрешение быть тем, кем они когда-то, в самой своей сердцевине, и были. И зеркальный шар — не на ёлке, а в глубине души — который иногда, в самые тихие моменты, может показать не отражение прошлых обид, а отсвет будущей, *их* настоящей, возможности.

А в полуразрушенной сторожке, куда через много лет забредёт компания других потерявшихся подростков, посреди мусора будет валяться старый, потускневший, но целый ёлочный шар. И если кто-то посмотрит в него, то увидит не себя, а пятерых смеющихся взрослых, которые как раз в это самое время, в разных концах страны, поднимают бокалы за Рождество и вспоминают тот самый, последний, самый волшебный лес. И улыбаются.

 

[Соня77]

@Синильга, какой прекрасный стих! Спасибо, так прониклась, чувствуется что от души